Проба пера. Соль в воздухе

Опубликовано: 31.08.2016
Просмотров: 129

Посвящается одному очень интеллигентному Коту

Наши жизни подобны островам в океане, отделённым друг от друга на поверхности, но связанным в глубине. Они, словно деревья в лесу, чьи корни переплетены под землёй.

У. Джеймс

Мелькали деревья, белые пятна дорожной разметки, редкие полосы света и всё более широкие тени. Бретт сам не заметил того, как добрался до места. Лишь рука, зажавшая газ, к тому времени уже успела побелеть. Он сбавил скорость и свернул на каменистую насыпь, ведущую к маяку. Солнце уже уселось своим толстым красным брюхом в воду, расстелив по поверхности океана широкий, ослепительно алый ковёр. На небе появились первые звёзды. Призрачным белым отблеском проснулась ущербная луна. Не тратя времени на возню с подножкой, Бретт уложил на бок тихо рокочущий холостыми оборотами мотоцикл и, перешагивая через две ступеньки за раз, начал спешно взбираться вверх по нескончаемой спирали винтовой лестницы. Он смотрел только под ноги, изо всех сил стараясь не споткнуться и не раскроить себе череп об очередной бетонный угол, только претворяющийся, что лежит здесь, чтобы служить опорой для ног. Спустя пару минут подъёма что-то, то ли посторонний звук, то ли воспалённая интуиция, заставило его на мгновение поднять глаза от ступенек.

Но было уже поздно. Сверху, двигаясь вприпрыжку, быстро спускался крепкий, гладко выбритый мужчина выразительной арабской наружности с лёгкой сединой на густых, иссиня-чёрных волосах. К сожалению, беглая оценка внешности была почти тем единственным, что успел сделать Бретт в последние доли секунды до столкновения. Спускающийся вниз мужчина, очевидно, разделял тревогу Бретта относительно опасности этой лестницы, а потому двигался так же, уткнувшись взглядом в пол. Когда Бретт ненароком поднял глаза, расстояние между ними было не больше трёх ступеней. Мужчина же, похоже, заметил присутствие Бретта, только тогда, когда оно сократилось до одной. За это время Бретт успел приметить расовую принадлежность незнакомца, немного сгруппироваться и рефлекторно прижаться к полу. Мужчина же не успел ровным счётом ничего. Выкрикнув что-то нечленораздельное, он налетел на плечо Бретта левой ногой и, совершив крайне неприятный кульбит, с грохотом покатился вниз. Ещё тогда, когда он спускался вниз на своих двоих, он отчётливо напоминал собой тяжёлый чугунный шар, несущийся по стальному жёлобу. Сейчас же это сходство стало просто пугающе достоверным.

"Мощный мотоцикл, привлекательная молодая девушка, закат у моря и вечное ощущение первых дней влюблённости... Долбанное лекарство от кризиса среднего возраста — вот что это, а не пространство отрешения!" — понося арабского мужчину полушёпотом, Бретт продолжил свой путь наверх, не останавливаясь ни на секунду. Ушибленное плечо болезненно гудело, а левая рука и вовсе повисла безвольной плетью. Снизу до Бретта донеслись громкие выкрики на незнакомом ему языке с широким диапазоном гортанных звуков. Возможно, Ахмед был серьёзно покалечен и умолял о помощи, а может быть, уже бежал вслед за Бреттом с алюминиевой битой в руках. Бретт не стал проверять.

Судя по всё нарастающей громкости шагов и шипящей брани, Ахмед, если что-либо и травмировал, то разве что лишь своё безразмерное эго. И в данный момент, он угрожающе быстро поднимался наверх, раздуваясь на горячих парах собственной злости, словно сраный дирижабль.

Бретт уже добрался до небольшого коридорчика с двумя дверьми и теперь торопливо гадал, где бы ему отыскать ту самую, нужную ему дверь наружу и каким бы чудом ему по ошибке не угодить в тело этого неудовлетворённого жизнью араба. Ведь случись такое, и это он будет тем, кто окажется заперт в чужом сознании, в то время как Ахмед будет наслаждаться жизнью в своём бархатном, сексуально озабоченном про:о. Бретт попытался успокоить себя тем, что он, к счастью, не знает ритуала выхода. Правда, последние перемещения раз за разом убеждали его в том, что иногда он, сам того не понимая и не контролируя, может обойтись и без ритуала.

Бретт нахмурился и постарался вновь сосредоточиться на знакомом образе пульсирующих белых сгустков, раскиданных щедрой рукой по непроглядной темноте. Ему нужно было именно туда, а никак не на поверхность сознания Ахмеда.

Бретт начинал догадываться, что на самом деле, ему была нужна вовсе не какая-то особенная дверь. Не та самая "дверь наружу". А просто дверь. Может быть, даже любая из имеющихся под рукой. Точно так же, как когда-то ему была нужна деревянная палочка, чтобы поверить в то, что он может писать на песке, не касаясь его... Дверь наружу. Дверь наружу. Бретт уже слышал тяжёлый топот на лестнице в паре метров от себя. Он умел драться, но не мог похвастаться тем, что уж очень любил это занятие. Бретт сжал зубы и принял боевую стойку, но потом, плюнув на гордость, ринулся по короткому коридору в сторону выхода на крышу. Чем не лучшая дверь наружу из всех доступных? Он преодолел десять бесконечных ступенек и, схватив рукоятку двери, ещё раз представил себе звёздное небо и ощущение тысячи разных потоков, тянущих его в разные стороны. Бретт толкнул дверь от себя и с невероятным облегчением выпал в мерцающую тьму, всем сердцем надеясь, что это не просто яркое звёздное небо над маяком.

***

Майк шумно и неуклюже ввалился из зимней непогоды в привычное тепло своего дома. За ту минуту пока он протиснулся в дверной проём, развернулся на негнущихся ногах вокруг своей оси, шажочек за шажочком, и с хлопком закрыл входную дверь. Ветер нагнал с улицы целую лужу, полную обрывков едва пожелтевших ивовых листьев и размокших кусков рекламных листовок.

Майк стоял одной ногой в луже, громко отдуваясь и смотря на мокрый клочок бумаги, зажатый в его руке. Записка была не просто сырой, а пропитанной водой насквозь, такой мягкой, что когда он пытался отклеить её от входной двери, бумага порвалась. Часть её, наиболее близкая к полоске липкой ленты, которой она была закреплена на двери, так и осталась висеть под струями дождя, а у Майка в руках остался лишь обрывок оповещения. Оповещение предупреждало его о необходимости "...ать с патио доставленную Вам посылку, которая нарушает эстетику Вашего коттеджа и мешает наслаждаться красотой центральной аллеи всем жителям нашего посёлка. Администрация жилого комплекса "Золотые Ивы"". Майк отжал двумя пальцами пластинки жалюзи, закрывавшей стекло входной двери, посмотрел на патио и в полголоса чертыхнулся. В дальнем конце стояла картонная коробка метром в высоту и ширину и парой метров в длину. Коробка была жалкой и унылой — она простояла под дождём уже часа четыре. Её сверхпрочный картон размяк и осел на контурах чего-то, что скрывалось внутри. А дождь продолжал методично колотить по ней со всей своей дождевой дури. Возле левого угла коробки собралась просто колоссальная лужа, высотой сантиметров в пять, которая уже не билась о край коробки, а с лёгкостью втекала в неё через щель в стыке картонных стенок и вытекала обратно, повинуясь переменчивому ветру, и, наверное, приливным фазам луны. Как и подобает водоёмам таких размеров.

Майк вздохнул, у него совершенно не было сил, чтобы предпринять что-либо для спасения посылки, в которой тонул его новый элеткроскутер. Он доплёлся до софы, походу голосом включая систему отопления на 76 градусов, повалился на подушки и сознательно, плотно закрыл глаза. Его губы едва заметно шевелились:

Твои прядки разбросает ветер,

Раскидает по всему лицу…

Озорные маленькие дети,

Мы с тобой ушли встречать весну.

Танцевать, сбивая ноги,

По улицам майским, тёплым, пыльным.

Целовались, словно недотроги,

Прижимались горячо и сильно.

Засыпали и кружились,

Утопая, мы, друг в дружке

Ранним утром спать ложились,

Растеряв свои веснушки.

Майк почувствовал движение. Стремительный перенос в пространстве, от которого нехорошо сжимается желудок. Его тело онемело. Тревожная горячая волна прошла сквозь сердце и поднялась прямо к горлу. Он испытывал это чувство уже сотню раз, но на секунду снова поверил, что сейчас его вырвет. Но вместо того, чтобы выплеснуться наружу горячая волна разошлась по всему телу, наполняя теплом и жизнью онемевшие конечности.

Первые минут пять Майк по привычке провёл с закрытыми глазами. Солнечный свет пробивался сквозь веки ярким светло-голубым свечением. Казалось, стоит лишь открыть глаза и перед тобой окажется море.

Майк открыл глаза, и солнце, падающее сквозь стеклянную крышу пустого стадиона, привычно ослепило его. Стадион был пуст. Здесь никого не могло и не должно было быть. Ни сегодня, ни в любой другой день.

Он с грустью вспомнил о снах. О добрых, дарящих покой и о пустых, словно чёрный мешок на голову, снах. И о снах, которые нисколько не поддавались его контролю, которые хватали его за ноги и тянули гирей на дно, сквозь холод и непроглядную воду, не воду даже, а густой жидкий лёд. От таких снов он просыпался покрытый крупными каплями пота и пытался через боль шевелить то левой, то правой ногой. Боль говорила ему, что эти ноги всё ещё его, что он ещё чувствует их и может управлять ими. Ещё один день, сегодня, а может быть ещё и завтра, кто знает…

Но были и сны, такие яркие и такие живые. Те, в которых, он снова был молод, а может и не был собой вовсе. Он бежал куда-то вперёд и чувствовал лёгкость в каждой мышце, в каждом вдохе, в каждой своей ноге. Он мог бежать часами, без устали, без передышки, почти не касаясь земли.

После одного такого сна он проснулся с широкой и совершенно не проходящей улыбкой на лице. Тогда ему казалось, что произошло нечто важное: что-то сдвинулось с мёртвой, ржавой точки, что-то изменилось в нём. Он резко скинул ноги с кровати и встал в полный рост, победно улыбаясь, но уже в следующее мгновение жгучая боль электрическим столбом пронзила его от пяток до макушки, и он повалился вперёд, даже не успев выставить перед собой руки. Разбил лицо в кашу, сломал нос и выбил себе передние зубы. Ещё час он лежал в кровавой луже, дышал с бульканьем через полные густой тёплой жижи нос и рот и улыбался, улыбался отчаянно и живо, вспоминая ту лёгкость, которая коснулась его ног во сне. И лишь когда кровь начала густеть, когда он почувствовал холод, идущий от пола, сон окончательно покинул его, и он заплакал. От боли, а может быть от обмана. От собственной беспомощности. И от того, что сон закончился. Он не мог встать. Он лишь перевернулся на спину и вызвал хлопком ладоней голосовой набор. Следующие двадцать минут Майк потратил, пытаясь сквозь выбитые зубы, чудовищную боль и поминутно заполняющийся кровью рот, совладать с системой распознавания голоса и заставить её вызвать службу спасения.

***

С изобретением про:о всё стало иначе. Он выбрал отрешение по собственному желанию, ещё до введения пакта об обязательной активации областей направленного смещения фокуса сознания. После космонавтов, но до детишек.

В те дни он был потерян. Раздавлен в брызги и ошмётки и выброшен в мусорку. Он пробовал залить свою тоску. Утопить её на донышке бутылок всех форм, запахов и крепости. Но это не помогло. Тогда он попытался вытрахать свой путь наружу этого непроглядного, тошнотворного дурмана. Он начал совокупляться как кролик. Налево-направо. Напропалую. Со всеми, кто хоть под каким-то предлогом был готов ему дать. Он даже не думал выбирать кого-то худее, симпатичнее, моложе или определённого пола. Однако натуральная эрекция и раньше никогда не была его самой сильной стороной, а после аварии и полученной травмы он даже в туалет по-маленькому ходил с титаническим трудом, не говоря уже о попытках что-то там поднять самостоятельно. И вот спустя пару недель химического стояка в тесной компании с алкоголем и мимолётными, но страстными свиданиями с кристаллами и крэком, его сердце отказало. К счастью не совсем, и к счастью, его очередной половой партнёр оказался ответственным парнем и даже немного медбратом в прошлом. Через три недели Майк вышел из больницы и решил завязать. Остепениться. Слезть с алкоголя, наркоты и малознакомых голых тел... и начать играть. Рулетка. Блэк-джек. Автоматы, автоматы, автоматы... Монеты, купюры, потные от предвкушения и страха ладони.

Все эти мерзости не могли ничего укрыть. Они лишь ложились полупрозрачными слоями пудры поверх огромного, загноившегося прыща. Одна за другой. Накапливались и накапливались, грозясь обрушиться вниз и погрести его под собой заживо. Ещё вроде бы заживо... Однажды он проснулся рано утром, ещё до рассвета, и с горечью понял, что не изменил ничего. Не забыл ничего. Лишь разрастил свой список проблем и сожалений до величины поимённого перечня жертв лю:эм и измазал дерьмом последние воспоминания о той единственной, кого по-настоящему любил. Хвастаться было нечем. Совсем нечем... Стыдно признаться, но ему пришлось вступить в клуб анонимных потребителей всего подряд – "Прозрачная жизнь" и сменить район проживания – многие его пассии были непрочь повторить даже самое никудышное соитие ещё пару-тройку раз. Майк даже отказался от нарезанной пластиками морковки в пользу натёртой на крупной тёрке, из-за того, что оранжевые дольки слишком сильно напоминали ему собой стопки фишек из казино. Он был ещё глубже, ещё бессмысленнее и безнадёжнее. А потом он узнал об отрешении...

Тогда ему пообещали мечту — вернуть все ощущения, открыть ему новый мир, в котором он сможет снова ходить как раньше, а не болезненно переставлять навсегда онемевшие ноги. Бегать или даже танцевать, снова делать всё то, что уже никогда не смог бы делать в обычной жизни. Но в действительности всё, что они смогли — лишь выжечь на его подкорке этот пустой, никчёмный стадион. И когда Майк впервые зашёл сюда, в своё про:о, оказалось, что его ноги здесь такие же неподвижные, как и в реальности. И никто из этих кичливых учёных, техников, специалистов всех мастей не смог ему помочь. Отрешение полностью сохраняет твою память и самосознание: будь то редкие волосы, хриплый голос или искалеченные ноги. Он стал первооткрывателем этого правила. По крайней мере, для самого себя.

Как же ему не хватало тех редких моментов свободы, что дарили ему сны. Не стоило гнаться за мечтой... Счастливые дети, они ещё могут спать.

Он развернулся спиной к залитым пружинящим пластиком беговым дорожкам, к пустым трибунам, к солнечному куполу, ко всему этому дерьму. Он ненавидел это место. Всякий раз оно напоминало ему о том, сколько денег он вложил в эту пустышку. И сколько надежд. Он мог бы давным-давно перезаписать его, заменить удобным кабинетом, обшитым деревом и пахнущим дублёной кожей книжных переплётов. Он порывался сделать это и всякий раз откладывал. Надежды умирают очень медленно, и даже мёртвыми они не сразу отпускают нас, всё сжимая и сжимая своими окостеневшими пальцами. Тянут на дно до последнего.

­"Солнце, — подумал Майк. — наверное, всё дело в нём. Это место отвратительно. Но солнце получилось на удивление приятным. Особенно, когда на улице такой дождь".

Он решил пройти круг, но, как обычно, уже после половины его ноги начали уставать. Майк постоял несколько минут, переводя дыхания, и с радостью подумал, что эти ощущения — лишь фикция, что его настоящие ноги сейчас отдыхают.

Он срезал стадион через лужайку и толкнул дверь, ведущую внутрь, к раздевалкам. Дверь не поддалась, Майк чертыхнулся и подумал, что так и не привык ко всему этому. Дверь вела не внутрь, а наружу. Майк коснулся дверной ручки ладонью, закрыл глаза и прошептал:

Вечер тёплый, беззаботный,

Нас будил дорожным шумом.

Бутерброды с сыром, кофе…

Мы одни остались дома.

Он открыл глаза. В голове немного плыло и шумело, как после бодрящего получасового сна тёплым летним деньком. Очумевший взгляд Марка прыгал своенравной блохой с кресла на кресло, с лампы на стену, по запотевшим окнам и обратно на подлокотники, пока наконец нечаянно не приземлился на старую фотографию, стоящую на столике возле дивана. Оцепенев было на одно мгновение, Марк тут же пришёл в себя и прогнал прочь привычным, но всё так же, даже долгие спустя годы, полным тянущей боли усилием, безумную мысль о том, как чудесно было бы, если бы в тот день никто не умер. Словно поставил на натёртый до мяса обрубок руки съехавший с места протез. А следом послал к чёрту и вторую, ожидаемо стоящую за углом с тяжёлым обрезком ржавой трубы, мысль — "если бы мы умерли вместе". И как обычно, в тысячный уже раз не сумев увернуться от резанувшей, словно шило между рёбер, знакомой вдоль и поперёк "лучше бы умер я", Майк вновь трусливо прикрылся своей первой мыслью. Уютной, словно кровать тетраплегика. Той самой, о том, какой сказочной была бы его жизнь, если бы в тот день никто не умер. Никто не разбился... С неохотой поймав себя на том, что даже эта его мечта полна лицемерием не меньше чем, воскресная проповедь священника-педофила, — на самом деле ему было глубоко плевать на тех других, во второй машине, — Майк закряхтел и медленно встал на ноги, с силой оттолкнувшись от дивана обеими руками. Он дотянулся до рамки с фотографией и аккуратно перевернул её изображением вниз. На тыльной стороне округлым женским почерком было выведено:

Полдень. Новостройки.

Мы спим с тобой. Метёт пурга.

Сигареты, недомолвки

И прочая белиберда.

Мне снится

Ясный день. Промыто небо.

Ложится тень. Играет луч.

Нам спится

Словно детям

На облаке посреди туч.

Сопла отопительной системы мирно молчали. Разогрев комнату до требуемых семидесяти шести, они заткнулись и ждали, пока комната остынет и снова подкинет им работёнки. Молчал и дождь за окном. Или так показалось Майку в первые минуты пробуждения. Подойдя к окну, он понял, что умолк лишь ветер. Дождь только усилился, он лил с тёмного неба тугими струями.

Испытывая прилив сил после выхода из про:о, Майк решил, что, пожалуй, пришло время разобраться с коробкой. Он порылся в шкафу, достал толстый, ярко-жёлтый дождевик и не спеша облачился в него. Затем он нажал большую серую кнопку с двумя разбегающимися вверх и вниз стрелками. Посмотрел наружу сквозь жалюзи, чтобы убедиться, что полотно гаражной двери медленно поползло вверх. Лужа на патио при этом жадно чавкнула и потекла внутрь. Майк поморщился, вспомнив, сколько всего, не любящего купание, лежит в гараже на полу, судорожно втянул ноздрями тёплый воздух и открыл входную дверь. Волна холодного, сырого воздуха прошла по его незащищённому лицу, словно мокрая половая тряпка. Вновь и вновь отгоняя от себя мысль, что вызвать грузчиков было бы куда разумнее, он вышел под дождь. Сейчас эта дурацкая мыслишка была даже чуточку навязчивей, чем неотступно терзающие его пожелания собственной смерти.

— Нет... я прошу прощения... — человек сделал попытку встать, но не удержался и, по виду слегка унижено, удовольствовался положением сидя. — Это я как раз знаю. Я хотел спросить, где сейчас вы?

— Прямо перед вами. Вы что, совсем не видите меня? Вы сильно ударились головой при падении? Вы не повредили глаза?

— О Бог мой... Нет, я вас прекрасно вижу. Хорошо, вы меня извините... Как вас зовут?

— Майк. Майк Вудс. А вас?

— Бретт. Меня зовут Бретт. Майк, послушайте, скажите мне, пожалуйста, где сейчас ваше тело? Вы сейчас в про:о, это ясно, как день, но где вы физически... географически? Что это, Осло? Петербург? Монтана?

— Это Спокан Юг.

— Серьёзно? — Бретт удивленно глянул на стоящего перед ним, лысеющего мужчину лет шестядесяти в по-клоунски огромных белых кроссовках. — Неужели, я так близко? — пробормотал он почти про себя.

— Близко к чему?.. Что вообще происходит?

— Я не знаю, — Бретт замолчал на секунду. — Но что-то меняется. И, похоже, что это мы сами.

— Вы что, действительно крепко ударились? Вы не можете рассказать по-человечески?

— Могу. Взяв за основу тот факт, что я нахожусь в вашем про:о, вы можете довольно быстро понять, что теоретически, я в вашей голове. В вашем теле. Моя проблема в том, что я не могу отыскать своё.

— А как вы вообще умудрились его потерять?

— Длинная история.

— О, я уверен в этом! Не знаю, как у вас, а у меня со временем проблем нет. — сказал Майк и тут же усомнился в своих собственных словах.

Бретт устало вздохнул.

— Пару дней назад я экспериментировал с созданием собственных объектов в пространстве отрешения. Сейчас я, пожалуй, могу с лёгким налётом гордости сказать, что в некотором смысле, преуспел в этом своём начинании...

Бретт говорил, как ему показалось добрых десять минут. У него даже в горле пересохло. Когда он закончил, Майк ещё несколько минут молчаливо просидел на траве, устремив тяжёлый взгляд куда-то за спину Бретта. Бретт проследил за направлением его глаз и, обернувшись назад, понял, что Майк смотрит на дверь.

— Мне кажется, я где-то уже видел нечто подобное, — сказал Майк, вставая на ноги. Это давалось ему с трудом и, может быть, даже болью, и Бретт дёрнулся было, чтобы помочь, но, наткнувшись на суровый взгляд Майка, остался на месте. — Извините меня, Бретт. Я привык справляться сам. Пожалуйста, дайте мне пару минут. Мне нужно кое-что посмотреть в одной старой книге. Она у меня в доме. Я, конечно, и так помню многое, но в данном случае, на мой взгляд, было бы ошибкой упустить любые подробности. Пообещайте мне только, что когда я вернусь, вы будете здесь, хорошо?

— Обещаю, Майк.

Бретт сидел на траве и, смотря в спину уходящему старику, гадал, что же у того случилось с ногами. Вот Майк наконец дошёл до двери, замер и пропал одним коротким рывком, словно из киноплёнки происходящего бесцеремонно вырвали пару сотен кадров. Совсем не так, как Янг...

Оставшись один, Бретт первым делом скинул с ног тяжёлые ботинки. Сразу стало значительно легче. Затем он откинулся на спину, закрыл глаза и, подставив лицо редким облакам и жаркому солнцу, растянулся на траве. Пробиваясь сквозь закрытые веки, солнце заливало всё вокруг чистым голубым светом и, казалось, что, немного приоткрыв глаза, можно было увидеть море, плещущееся прямо у твоих ног. Море, у самой кромки горизонта переходящее в небо так же незаметно, как одна волна переходит в другую.

Прошло минут пять, а может быть и целый час, Бретт не дал бы руку на отсечение, но когда он перевёл взгляд с облаков вниз на землю, то увидел, что Майк стоит рядом. Вид у него был такой, словно он простоял здесь уже непростительно долго.

— Тут удивительно красивое небо. Я не знаю, как так получилось, но оно какое-то... Настоящее, что ли.

— Оно восхитительное, — согласился Бретт. Он быстро вернулся в сидячее положение. — И долго вы ждали, пока я налюбуюсь облачками?

— Вовсе нет. За кого вы меня принимаете? Любителя мужчин среднего возраста в обтягивающем белье? Не льстите себе, Бретт, — Майк улыбнулся. — У нас есть дела поважнее... Послушайте, довольно давно, ещё в моей молодости, я работал в Центральном научно-исследовательском институте сомнологии. Институте сна, как мы его между собой за глаза называли. Вероятно, сейчас все эти названия вам ровным счётом ничего не скажут, ведь ещё за два года до моего ухода — а ушёл я давно — прежнее заведение расформировали, модернизировали и учредили на его отполированных костях Институт психотехники и нейродинамики… Уже более знакомо, верно?

— Вроде того.

— Я хочу рассказать вам об одном, не особо афишируемом перед публикой эксперименте, проведённом ещё в старом Институте сомнологии. Как раз-таки отчёт по нему я и пытался отыскать дома.

— Успешно?

— В большей степени "да", чем "нет". Итак, эксперимент. В отличие, скажем, от широко известного "кота Шредингера", эксперимент, в организации и проведении которого я принимал более чем активное участие, не был мысленным. О нет. Это был очень реальный эксперимент. Более того — эксперимент на живых людях. На добровольцах, конечно, но всё же. Суть эксперимента сводилась к тому, чтобы не давать его участникам спать по много дней подряд и изучать в этих, мягко говоря, экстремальных условиях их поведение, физическое и психоэмоциональное состояние. Целью был месяц без сна. Практическая ценность эксперимента официально не озвучивалась. Эксперимент и эксперимент. Познавайте границы человеческого тела и заткнитесь. Жизненное кредо нашего Министерства науки.

Кто-то поговаривал, что это военный эксперимент, связанный с подготовкой особого подразделения солдат. Кто-то слышал, что это секретный заказ объединения корпораций, разрабатывающих Промышленные зоны, предпринятый исключительно для последующего лоббирования нового закона, разрешающего многодневные рабочие смены. Да-да, вы не ослышались, Госшахты, на сегодняшний день почти монопольно управляющие промзонами, в те дни были коммерческим конгломератом, состоящим из четырёх крупных компаний. Правильного ответа на вопросы "кто" и "зачем", я, честно говоря, не знаю и по сей день. Но это и не так уж важно. Сам эксперимент, по итогу, действительно оказался ценнее, чем любые утилитарные задачи, на него возложенные.

Исходные условия были следующими: сто человек добровольцев, поровну мужчин и женщин, в возрасте от восемнадцати до сорока лет, прошедшие предварительный отбор по показателям физического и психологического здоровья.

В ходе эксперимента участников сбалансировано кормили и предоставляли им любые занятия на их вкус, начиная от неподвижного лежания на кровати, чтения любых книг и просмотра любых фильмов и заканчивая прогулками в многоэтажном ботаническом саду, занятиями спортом и даже сексом в абсолютно неограниченном количестве. Смешно сказать, но когда мы, команда умудрённых опытом экспериментаторов, знающая наперёд весь сценарий этого события, наконец-то в живую столкнулись с прибывшим на постоянное проживание батальоном работников секс-индустрии — девяносто семь человек, из них: пятьдесят девять мужчин и тридцать восемь женщин, в строгом соответствии с пожеланиями и пристрастиями участников эксперимента — многие из нас всерьёз подумывали, что ещё не поздно бросить всё и записаться в добровольцы.

— Девяносто семь?..

— Да-да, я не оговорился, а вы не ослышались. Две женщины и один мужчина отказались от предложенных им на время эксперимента половых партнёров, сославшись на семейные обстоятельства. Трое человек... Насколько я помню, на самом деле, такого рода "обстоятельства" были у подавляющего числа испытуемых, просто никто из них не посчитал нужным взывать к ним вслух... Одним словом, подопытные могли выбирать любой вид деятельности на свой вкус. Разве что сильнодействующие наркотики были под запретом. Они, по общему мнению организаторов, могли слишком сильно повлиять на среднестатистическую картину результатов. Шлюхи не могли, а дурь могла. Так мы решили тогда, и стоит сказать прямо, даже без наркотиков первые два дня внутри выделенного под нужды эксперимента комплекса царил такой Содом и Гоморра, что страшно вспомнить.

Примерно за неделю до начала прошёл финальный брифинг. Все организаторы сходились на том, что освещение является ключевым фактором этого исследования, но вот каким же именно оно должно быть на практике, в этом единого мнения не обнаружилось даже спустя несколько часов не самых конструктивных споров. В результате всех подопытных разделили на две группы. Одна группа боролась со сном при нормальном освещении, подразумевающим наличие и дня, и ночи. Ночью им, безусловно, разрешалось пользоваться стандартным искусственным освещением. Вторая группа была перемещена в отдельную зону комплекса, в каждой комнате которой, в столовых, спальнях, туалетах, даже в шкафах и под кроватями, везде и всюду, поддерживалось яркое дневное освещение. 6500 Кельвинов в любом уголке — слава мощным светодиодам — я понятия не имею, как удалось бы провернуть такого рода эксперимент до их изобретения.

У самих же добровольцев, помимо оплачиваемых государством еды, жилья и промискуитета, была достаточно стандартная, но неизменно действенная мотивация, работающая ещё со времён древнего царства Каппадокии. Им посулили круглую сумму денег в случае успешного завершения эксперимента. То есть исключительно, если они так или иначе продержатся без сна тридцать дней. В противном случае они не получали ничего, кроме удовольствия от осознания собственной причастности к научным свершениям.

И поначалу они старались! Да они из кожи вон лезли! Мы же пытались направлять и поддерживать их. Мы советовали всем участникам эксперимента есть часто, но понемногу. Чередовать слабые физические нагрузки с отдыхом в горизонтальном положении. Воздерживаться от достижения оргазма во время секса и целые контейнеры другого пустословия. Это было так же эффективно, как гладить по часовой стрелке живот при отравлении ботулизмом. Предел рано или поздно находился у всех… Если подопытный падал без сознания, его будили нашатырным спиртом и электрическим током. Если между двумя обмороками подопытного проходило меньше часа, его исключали из эксперимента.

Смотря на всё это сквозь призму времени, могу сказать однозначно: эксперимент обернулся катастрофой. Многие добровольцы сошли с ума полностью или частично и так уже никогда и не обрели былую ясность рассудка. Два человека умерло на месте. Кровоизлияние в мозг. Шесть человек попало в кому, в которой четверо из них скончалось, так и не приходя в сознание.

Находящиеся в естественном освещении сдались быстрее. Группа "искусственных" в среднем продержалась на пять дней дольше. Но все они сходились на одном. У всех, буквально у всех участников эксперимента уже на второй неделе стали появляться навязчивые зрительные галлюцинации. Все жаловались, что видят двери, которых не было на самом деле. Причём все видели совершенно разные двери: стальные, деревянные, резные. Самых разных цветов и раскрасок, как говорится. Кого-то эти двери пугали. Кого-то эти двери тянули. Особой гипнотической связи ни один из добровольцев засвидетельствовать не мог, но многие говорили, что двери вызывали у них определённый беспокойный интерес, сравнимый, пожалуй, с навязчивым детским любопытством. Занимательнее всего было то, как все подопытные описывали их попытку открыть такого рода дверь. Как только они тянули ручку на себя, то мгновенно проваливались в темноту. На самом деле, они падали в обморок. Сами они этого, конечно, зачастую не понимали. Не могли связать. Но всё сходилось по их рассказам, общему журналу эксперимента, а ещё нагляднее по видеозаписям. На них было хорошо видно, как тот или иной подопытный подходит к стене, а иногда и вовсе к чему-то посреди пустой комнаты, затем он или она замирает, протягивает руку к какому-то скрытому от наблюдателей объекту и тут же падает без чувств.

Бесспорно, у участников были и другие галлюцинации. Целые тонны их: птички, вспышки и мёртвые родственники всех сортов и расцветок, но они встречались с абсолютно нормальным гауссовым распределением по обеим группам. В то время как эти, с дверями, регистрировались в пугающе превалирующем количестве.

Причем, как неоднократно отмечалось в ходе эксперимента, выводить людей из таких обмороков даже на средних сроках без сна было значительно тяжелее, чем из остальных.

— Были другие?

— О Боже мой, ну конечно. После второго дня люди сыпались в обмороки словно осенние листья под артобстрелом. Кстати, что касается особо трагических исходов: семь случаев из тех восьми — кома и покойники — случились именно в течение таких вот "особенных" обмороков. Один случай, откровенно говоря не в счёт. Тридцатидвухлетний доброволец на семнадцатый день без сна разбежался по коридору и на полном ходу врезался в стену головой. Умер на месте. Может быть, и он пытался выйти в какую-то иллюзорную дверь, но мы этого уже никогда не узнаем. После того случая, пришлось удвоить охрану, и общее впечатление от сугубо научного эксперимента как-то сразу обрело ощутимый привкус концентрационного лагеря. Мы, экспериментаторы, работали нормальными восьмичасовыми сменами, со строго контролируемым ежедневным сном продолжительностью в семь часов. Но даже у нас на третью неделю ломило в голове от одного взгляда на этих бедолаг.

Помните, как вначале я говорил, что всем участникам эксперимента предоставлялась полная свобода действий? Так вот, на третью неделю все уже только и делали, что лежали штабелями. Никто не ходил, мало кто вообще вставал.

— А как же они...

— Да вы всё правильно поняли. Единственное место, куда они ещё продолжали ходить, было "под себя". Если первые дни вызывали стойкие ассоциации с роскошным борделем, то последние — с одним из кругов дантовского ада. То ли пятым, то ли четвёртым, точно не помню. В общем, с тем самым, где все по уши в грязи и собственном дерьме... Бретт, вы ведь, наверняка, слышали о ещё более старом и уж точно куда более широко известном эксперименте с белыми крысами и электродами?

— Возможно... Что-то связанное с изобретением микроволновой печи?

— А вы шутник.

— Есть немного... Расскажите про эксперимент?

— Конечно. Много лет назад, ещё до лю:эм, двум учёным, Джеймсу Олдсу и Питеру Милнеру, удалось, можно сказать, "случайно" совершить фундаментальное открытие в области нейробиологии.

Изначально эта парочка была, словно огнём, охвачена идеей мозга, как некоего биоэлектрического механизма. Электричество в те годы вообще было на самом острие кромсающего лезвия науки. Им лечили всё подряд от простуды до гомосексуализма. Милнеру и Олдсу, правда, не досталось человеческих образчиков, и они довольствовались тем, что под наркозом вскрывали черепные коробки крысам и вживляли туда стимулирующие электроды. И вот однажды они наткнулись на что-то особенное. Слаботочный импульс, пропущенный через электроды, расположенные в определённой части гипофиза, вызывал у мышей сильнейший, абсолютно спонтанный выброс в кровь дикого коктейля из эндорфинов, дофамина и адреналина. Если бы мыши знали про секс под кокаином, то это был бы для них секс под кокаином в десятой степени.

Так, сами ещё не понимая своего открытия, Олдс и Милнер отыскали в гипофизе белых крыс центр удовольствия. Чтобы лучше исследовать, обнаруженный ими феномен, они повторили операцию по вживлению электродов на сотнях, даже тысячах новых крыс.

После таких операций весь модус вивенди несчастных тварей — я сейчас про мышей, а не про учёных, поверьте — сосредотачивался на одном единственном занятии: нажимать кнопку, проводящую короткий электрический импульс по электродам. Мыши полностью переставали реагировать на все привычные раздражители: голод, половое влечение, опасность. Они умирали, не выпуская из лапок заветной кнопки.

В нашем эксперименте было очень много схожего. Деньги, самка, еда — всё было побоку тоже. Картина повторялась за одним исключением. Здесь всем было плевать на любое удовольствие как таковое. Здесь все только и пытались, что незаметно закрыть глаза и хотя бы на пару секунд уснуть, даже полностью осознавая — если, конечно, подобная фраза вообще применима к людям не спавшим на протяжении более двух недель — что это неминуемо приведёт к наказанию в виде электрического разряда. На двадцать третий день, за неделю до запланированной даты, эксперимент был признан неудавшимся и закрытым, в связи с тем, что из него выбыл последний испытуемый. Николь Лехтонен, миловидная двадцатичетырёхлетняя девушка. Студентка. Участница множества марафонов. Её измождённое лицо до сих пор время от времени всплывает в моей памяти и напрочь портит мне день…

Эксперимент провалился, был закрыт и забыт, но это не главное. Главное — двери. Они были там, теперь они здесь. Бретт, представьте себе, все мы не спим уже несколько лет. Кто-то — несколько десятков лет. Например, я. Научные институты меняют названия и руководство, как младенцы пачкают пелёнки, но людские связи так просто не пропадают. Этому стадиону уже почти двадцать лет. Я получил своё про:о задолго до введения всеобщего пакта по очень особой экспериментальной программе. Не могу сказать, что до сегодняшнего дня был постоянно рад этому обретению, но...

Смещение сознания — это вовсе не сон. Конечно, мы отдыхаем. Конечно, мы как-то переключаем фокус своего сознания, и, конечно, в ходе разработки процесс направленного смещения сознания был многократно протестирован и перепроверен... Но ведь машины времени до сих пор не изобретено, а значит долгосрочный опыт применения про:о становится виден только сейчас, в течение наших жизней. Жизней маленьких хвостатых участников миллиардного эксперимента.

Майк замолчал и задумчиво улыбнулся, всё так же всматриваясь в направлении двери. Бретт подождал продолжения, но, поняв, что его не будет, поднялся на ноги.

— Майк, очень может быть, что вы правы. Насчёт дверей. Возможно, даже насчёт эксперимента. Уже то, что мы видим перед собой сейчас — неиссякаемый источник для многочасовых бесед. Но мне, похоже, пора уходить. Я хотел бы сказать "чтобы разобраться со всем этим", но это было бы неправдой. Для начала мне важнее всего отыскать своё тело. Потом будет видно...

— Я понимаю. Хочу верить, что понимаю... Всего хорошего вам, Бретт. Ваше появление — это лучшее, что случалось со мной за последнее время. А может и вообще... — он замолчал и по-стариковски пожевал губы. — Бретт, пожалуйста, если можно, уходя, не забирайте с собой вашу дверь.

— Она не моя. Она скорее ваша. Я лишь вошёл через неё. А теперь ухожу. И поверьте мне, Майк, это первый раз, когда я попадаю в чужое пространство отрешения через заранее заготовленную дверь. До свидания, мистер Вудс. Спасибо вам за гостеприимство.

— До свидания, Бретт.

Майк смотрел вслед уходящему гостю. Когда тот был уже у самой двери, Майк заметил, что Бретт идёт босиком. Он посмотрел себе под ноги и увидел здоровенные охотничьи ботинки, лежащие на траве, но, подумав немного, не стал окликать Бретта. Отчасти потому что, как ему показалось, Бретту откровенно надоели эти серо-зелёные бегемоты, отчасти потому, что он хотел своими собственными глазами засвидетельствовать, что же станется с ними, после того, как Бретт покинет его пространство отрешения.

Майк дождался, пока Бретт скроется в темноте дверного проёма. Затем, вопреки желанию поскорее подойти к этой новой двери самому, он двинулся в противоположном направлении. Ботинки продолжали неподвижно стоять на короткой траве и, похоже, даже не думали убежать или исчезнуть. Коснувшись рукой своей до рези в глазах знакомой двери, Майк пробормотал ритуал выхода и, переждав секунды головокружительного движения в обволакивающей темноте, распахнул глаза.

Он лежал в гараже прямо посреди высокой лужи по-февральски холодной воды. Обломки нового электроскутера были разбросаны вокруг, а его остов стоял, уткнувшись искорёженным носом в стену. Заведённая ранее машина сейчас была заглушена, а задраенная до отказа дверь распахнута настежь, и клубы сизого дыма бесшумно смешивались с тёмно-серыми красками дождливого неба. Майк прекрасно понимал, что его шансы — пятьдесят на пятьдесят, не более. Слишком уж долго он пролежал в этой мёрзлой луже, вдыхая продукты горения.

Когда час назад Майк решал, как же перетащить новый скутер в гараж, он довольно быстро догадался, что тот в состоянии неплохо перемещаться сам. Батареи всегда идут с минимальным предварительным зарядом для сохранения ёмкости. И это была большая удача. Толкать скутер, рассекая им глубокую лужу, было бы для него не легче, чем прогулочному катеру продраться сквозь паковый лёд. Майк разорвал остатки размокшего картона и аккуратно забрался на водительское место. Единственное, о чём Майк не подумал вовсе, так это о простом факте, что он не привык к этому скутеру. Когда он уже наполовину въехал в гараж, то, судя по всему, случайно нажал на акселератор сильнее, чем требовалось. Электроскутер сбрыкнул его, словно своенравный поросёнок и остановился только о бетонную стену, раскидав повсюду куски своего пластикового кузова, осколки фары и ошмётки проводки. Придя в себя в ледяной воде, ощущая всю свою беспомощность и никчёмность, понимая, что встать обратно на ноги он сможет, только вызвав спасателей или неотложку, Майк решил поступить проще. Поступить, как давно уже должен был.

Он легонько хлопнул мокрыми ладонями и сказал: "Закрыть гаражную дверь".

Роль-ставня с шелестящим металлическим шумом поехала вниз.

"Завести машину".

Двигатель тут же фыркнул и утробно запыхтел, поддерживая холостые обороты. Автоматика на службе человека. Майк знал, что система контроля воздуха, едва заметив повышенный уровень CO2, моментально включит мощную вытяжку. Но он так же помнил, что вот уже третий месяц у него не хватало ни сил, ни времени, чтобы вызвать ремонтников для починки этой самой вытяжки. Майк закрыл глаза и вошёл в пространство отрешения. Он медленно поднялся на одно из самых высоких мест на стадионе и с умиротворением посмотрел на ясное голубое небо.

Только увидев дверь и услышав от Бретта его историю, Майк пришёл к решению, что, пожалуй, ещё не время. Он выскочил из пространства отрешения, чтобы хоть как-то притормозить пущенный им под откос поезд. Чувствуя свинцовую тяжесть в голове, он яростно хлопнул мокрыми, занемевшими от холода руками и приказал заглушить двигатель и по максимуму раскрыть дверь. Затем он вызвал скорую. Подумал немного о заторах на трассе во время сильных дождей и на всякий случай вызвал ещё и спасателей, а затем снова вернулся в своё про:о.

Это были не волны больших изменений, жадно лижущие оконные стёкла на пятом этаже твоего дома. Даже не брызги на ветру, раскалённом добела полуденным зноем. Это был лишь далёкий, почти призрачный запах моря. Соль в воздухе, не более того. Но сам факт его существования в этом удушающем мире пустынь и пустошей – где-то там за дюнами и холмами, там впереди, в десятках дней изнуряющего пути – значил куда больше, чем ведро чистой ледяной воды, опрокинутое на голову прямо здесь и сейчас…

Сейчас, всё так же отмокая в стылой дождевой воде, Майк с улыбкой на лице слушал завывания приближающихся сирен. Ему снова, как никогда сильно, хотелось жить⁂≈.

Автор: Константин Левтин

Из романа "Комната с видом на волны"


Проба пера. Убить карпа, спасти алое

Проба пера. Город у маяка

Проба пера. Анимация мысли. Создание из трёх силуэтов

Проба пера. "Потревожить спящего здоровяка"

Проба пера. "Он прикоснулся ладонью несмело..."

 

 




Отзывы




Оставляя отзыв, пожалуйста, помните о том, что содержание и тон Вашего сообщения могут задеть чувства реальных людей







Добавить информацию
Ваша роль на сайте?

Забыли пароль?
Регистрация

Екатеринбург
Челябинск
Уфа
Пермь
Ижевск
Нижний Тагил
Тюмень
Москва
Санкт-Петербург