Неизвестный автор. Die Klingel.

Опубликовано: 07.06.2012
Просмотров: 555

Автор заранее приносит свои извинения за историмческие неточности, которых в тексте множество.

Танец двух умирающих – я видел это в окно моего экипажа. Две истощенные травинки, обнявшись соцветиями, наивно и хрупко любили друг друга, уже устав сопротивляться мерзкому ветру. Эта картина была последней каплей – нужно было немедленно уезжать из этой проклятой России, где общее полотно вырождения составлено особенно трогательными паззлами. Лошади стучали копытами, звенели колокольчики, излюбленная забава этих несчастных в тулупах. Колокольчики… Die klingel по-немецки.

Сидя в карете, окруженный вечной мерзлотой я вспоминал свою родину и бескрайние луга, охватившие немецкую коммуну, в которой я вырос. Когда же я был маленьким? Наверное, прошло уже не меньше трех тысяч лет, так плохо я это помню. Впрочем, одна история все еще сидит в моей голове, требуя, чтобы перо мое бросилось  вскачь по белой бумаге, как эти лошади по белому снегу.

Мне было около 14 лет, и тогда у нас в округе жил один безымянный пастушок, бывший на хорошем счету как работник, но, впрочем, решительно всеми презираемый за странную, граничащую с помешательством, мечтательность.  Я не раз заставал его в опасной близости от края пропасти, когда он стоял на вершине самого старшего  из Зеленых Братьев. Такое прозвище местные мальчишки дали трем холмам, по неизвестному капризу природы выросшим в ста шагах от окраины деревни – уродливым, бесформенным земляным наростам с почти отвесными скатами. Тонкая и чрезмерно длинная фигура пастушка всегда была омыта лучами заходящего солнца, особенно теплыми и ласковыми  в этой местности – и тогда я его почти любил и даже начинал думать, что он заслуживает имени.

Вслед за пастушком на гору всегда поднимался маленький серый барашек,  самый хилый во всем стаде. Они вдвоем молча стояли на вершине и не прерывали своего жуткого созерцания, от которого захватывало мой мальчишеский дух. Однажды я увидел, как все тело пастуха, осиянное жидким солнцем, начало содрогаться в конвульсиях – я не сразу понял, что это рыдания.

***

Казни в то время еще оставались излюбленным народным развлечением, поэтому в пятницу на исходе дня, когда должна была состояться расправа над молодой ведьмой, на окраине деревни собралась гудящая толпа из черни и аристократов. Публика плотоядно раскрывала слюнявые рты и вглядывалась увлажненными глазами в упругое тело, привязанное к столбу. Ведьма не поднимала головы, и черные пряди полностью скрывали ее лицо, ниспадая почти до колен. Первый камень с глухим стуком оставил вмятину на дереве прямо над ее головой, второй угодил в бедро, заставив ее пронзительно взвыть. Крик как будто возбудил толпу, и камни посыпались градом. Я смотрел на это тающее от боли тело и испытывал странное чувство сопричастности толпе, гадливости и в то же время жалости. Я заметил длинную, отделившуюся от беснующейся массы тень, которая с птичьей быстротой пересекла лобное место и костлявыми руками обняла обесчувствленное уже тело. Камнепад остановился, когда толпа услышала звон колокольчиков: невдалеке проехала чья-то повозка – большая редкость в этих местах. Когда  взоры вновь обратились к позорному столбу, у ног ведьмы лежал окровавленный, но живой пастушок.

После этого происшествия я долго не мог заснуть и, в конце концов, в середине ночи незаметно покинул родные стены. Расспрашивать родителей было бесполезно: взрослые пожимали плечами и говорили, что, по всей видимости, пастушок слабоумен, но никто не мог сказать ничего больше, ибо считали не достойным изучения того, что даже не имеет имени. Я пустился в путь.

Никогда до сих пор волнение с такой мощью не сдавливало мне грудь: возбуждение мое было так сильно, что глаза сами рисовали  чудовищные образы в ночном воздухе. Стучать в дверь было бесполезно: скорей всего, он даже не сможет пошевелиться после добровольной экзекуции – я решил перелезть через окно. Пастушок лежал на своей кровати, составленной из двух старых кафтанов, и излучал странный голубоватый свет. Все его тело тлело голубым огнем! Этого зрелища я не мог вынести и, ломая ногти, с ужасом вдавливая в себя живот, снова протиснулся в окно. Обратная дорога к дому заняла гораздо меньше времени: я мчался так быстро, как будто от этого зависела моя жизнь.

***

Я был уверен, что он умер, а многочисленные сказки, которыми пичкали меня мои родители, помогли прийти к мысли, что голубое свечение есть ничто иное как выход успокоившейся души из тела. Каков же был мой ужас, когда в один удивительный по красоте вечер я увидел на вершине Зеленого Брата знакомую мне плоскую фигуру. Накрапывал дождь, а пастушок снова умывался слезами, как будто хотел окончательно вычистить и без того сияющее небо. Не помня себя, я бросился к горе. Не прерываясь на отдых, я полз к вершине, цепляясь за грунт ногтями и зубами, утопая коленями в грязи, задыхаясь… Полз.

Усиливающийся дождь заливал мне глаза, и на вершине я уже ничего не видел. Мной руководила необъяснимая смесь ярости и любви, я готов был и целовать, и рвать. С неизвестно откуда взявшейся у меня нечеловеческой силой я схватил его за грудки и начал трясти.

- Кто ты? Кто ты!!? – вопил я, и слезы мешались на моем лице с дождем.
Пастушок молча улыбался в ответ, а его голова безвольно болталась на тонкой шее от каждого моего толчка. Он был удивительно слаб.

- Как тебя зовут, отвечай! Как тебя зовут?!

- Иисус… - тихо промолвил он и вместе со мной обессилено упал в грязь.

***

Как много может пережить человек! Ведь я не умер тогда, узнав, что мы мучили сошедшего с облаков живого бога. Не умер, возможно, потому что ждал продолжения истории.

Все мои попытки донести истину до взрослых оказались пустыми: меня посчитали сумасшедшим и начали сторониться. Мне не было до этого никакого дела, я следил за судьбой пастушка. Со времени того происшествия на вершине Зеленого Брата я старался больше не встречаться с ним и он, как будто намеренно помогая мне в этом, никогда не попадался мне на глаза – все, что с ним связано, я узнавал из чужих уст в подслушанных разговорах. Большинство из них сводилось к перечислению странностей «безымянного» и не несло в себе ничего нового. Я стал нервным и поминутно срывался в слезы.

Все решилось в одно мгновение: однажды утром, когда стадо коров уходило в поле, бренча своими колокольчиками, коммуна огласилась криками: «Умирает, умирает!» и проворные женские руки начали стучать во все двери и окна. В толпе соседей мы бросились к месту происшествия.

Туман был густой, как молоко, поэтому я не сразу увидел лежащее в траве тело, но подойдя поближе, не смог устоять на ногах и упал на колени пред истекающим кровью Иисусом. Я рыдал, как младенец, которого лишили пищи! Я ползал перед ним на коленях и рвал свое лицо ногтями. Я хватал его за руки и просил спастись. Он улыбался сочащейся кровью улыбкой и молчал. Я тряс его за плечи как тогда, на вершине Зеленого брата и уже не верил, что он ответит мне. Я опустил его безвольное тело на траву и склонился над ним, поливая слезами.

- Ну почему, почему ты не спасаешься? Почему??! – обессилено повторял я.

Сквозь собственные рыдания я едва различил слабый звук его голоса:

- Небо не отвечает мне…

Порывисто вытерев глаза, до боли вдавив глазные яблоки, я уставился в это тающее лицо, ожидая продолжения речи.

- Кажется, Бог умер…- последнее, что он сумел сказать. Его веки смежились.
Кажется, в этот момент ударила молния или океан вышел из берегов – я не могу сказать точно. Я поднял глаза на толпу, окружавшую нас в продолжение всей сцены. Наверное, мое лицо в это мгновение было страшно, потому что в глазах окружающих я прочел настоящий ужас. Я вскочил с колен и побежал в толпу, бессмысленно раздавая удары. Кулаки я иссек в кровь о чьи-то пуговицы и ремни.

 - Бог умер! Бог умер!! Мы убили его!

***

Из оцепенения меня вывел до боли пронзительный звон колоколов – русские трубили полдень. У меня на щеке застыла слеза – будь проклят их климат. Стараясь не потерять нить воспоминаний, я мучительно вгрызался в свою память. Кажется, потом выяснилось, что пастушка убил вор, который пытался увести от стада несколько коров. Кажется, тот хилый агнец, любимец Иисуса, издох на следующий день. Кажется, потом меня долго лечили от помешательства…

- Герр Ницше, куда прикажете дальше? – прокричал возница с козел.

- Давай направо, - ответил я наугад и задернул штору на окне экипажа. Боюсь, что это картины русской природы столь отягчающее действуют на мою память.

- Не дай бог, поднимется буран! Не дай бог! – пробормотал сидящий напротив меня попутчик и перекрестился.

- Бог умер! – в озлоблении прокричал я и, спрятав в лицо воротник, больше не останавливал слез.




Отзывы




Оставляя отзыв, пожалуйста, помните о том, что содержание и тон Вашего сообщения могут задеть чувства реальных людей







Добавить информацию
Ваша роль на сайте?

Забыли пароль?
Регистрация

Екатеринбург
Челябинск
Уфа
Пермь
Ижевск
Нижний Тагил
Тюмень
Москва
Санкт-Петербург